Боб Дилан Хроники стр.94

—    Ты заказывай, — сказал я. Не успел я и глазом моргнуть, на столе появились жареный сомик, бамия и миссисипский «грязевой пирожок». Кухня у них располагалась в соседнем здании. Сомика и пирожок подали на картонных тарелках, но я, как выяснилось, не проголодался и съел только луковые кольца.

Потом мы направились на юг, к Хуме. К западу от дороги пасся скот, а в мелких бухтах на тонких ногах стояли серые и белые цапли; пеликаны, плавучие дома, прямо с дороги кто-то удил рыбу; лодки для сбора устриц, болотные плоскодонки; ступеньки вели к небольшим пирсам, выступавшим над водой. Мы катили дальше, нам стали попадаться разные мосты — одни качались, другие вздымались. На Стивенсонвилль-роуд мы проехали по мосту через канал у сельской лавки, дорога вдруг стала гравийной и предательски запетляла по болотам. Воняло нестерпимо. Стоячая вода — сырой воздух, гнилой и тухлый. Мы ехали дальше на юг, пока не увидели нефтяные вышки и суда снабжения, после чего повернули назад и вновь направились к Тибодо. Тибодо располагался ни тут, ни там, и мозг у меня заскакал. Может, съездить на Юкон — куда-нибудь, где нужно по-настоящему кутаться? К сумеркам мы нашли, где остановиться, у Наполеонвилля. Здесь мы проведем ночь, и я заглушил мотоцикл. Приятно покатались.

Мы остановились в коттедже с полупансионом — домик стоял за плантаторской усадьбой с колоннами, скульптуры вдоль мощеных садовых дорожек,

— кремовое оштукатуренное бунгало, не лишенное обаяния, похожее на миниатюрный греческий храм. В комнате была удобная постель с четырьмя столбиками по углам и антикварный стол, а остальное — кэмповая мебель, к тому же имелась оборудованная кухонька, но мы там не ели. Я прилег, послушал сверчков и прочую живность, что шумела за окном в жутковатой черноте. Мне нравилась ночь. Ночью все растет. Ночью воображение — мое. Уходят все мои предвзятые представления. Иногда небеса ищешь совсем не там. Иногда они у тебя под ногами. Или у тебя же в постели.

На следующий день я проснулся с ощущением, будто я понимаю, с какой стати мне не нравятся студийные сессии. Вот оно — я не стремился выразить себя хоть как-то по-новому. Все мои подходы — те же, что и много лет. И сейчас шансов на перемены маловато. Мне вовсе не нужно карабкаться на следующую гору. Если уж на то пошло, мне лучше закрепиться там, где я сейчас. Я не был уверен, что Лануа это понимает. Наверное, я так ему и не объяснил, не выразил такими вот словами.

Всю ночь то и дело шел дождь, и теперь тоже моросило. Когда мы уезжали из мотеля, близился полдень. В лицо мне резко ударил ветер, но день был все равно прекрасный. Небо — тускло-серое. Мы снова забрались на синий «харлей» и поехали вокруг озера Веррет по высоким тропам, мимо гигантских перекрученных дубов, пекановых деревьев — лиан и кипарисовых пней, торчавших из болот. Спустились почти до самой Амелии, затем двинулись обратно — остановились на заправке у трассы 90 рядом с Рэйслендом. На другом краю широкого пустыря стояло странное придорожное заведение, нищая лачуга под названием «Музей царя Тута» — она и привлекла мое внимание. Наполнив бак, мы медленно поехали к ней по коровьей тропе. Каркас у лачуги был деревянный, вперед выдавалось крыльцо, балки давно сгнили; перед входом стоял пикап, груженный овощами, а в высокой траве на колодках — полуразвалившийся «олдсмобиль-голден-рокет» 50-х годов. На балконе из ковра выбивала пыль юная девушка в розовом гимнастическом трико, у нее были черные кудряшки, смазанные маслом, на плечах — банное полотенце. Пыль висела в воздухе красным облаком. Мы поднялись по ступенькам, и я вошел. Жена осталась снаружи на деревянных качелях.