Сами поезда тоже вполне обычные, как правило, почтово-пассажирские, просто первые один или два вагона-столыпинские. Загрузка зеками обычно происходит где-то в отстойниках, в местах формирования составов и на вокзальный перрон поезд подается уже вместе с заключенными. Выгрузка — тоже в тупиках, подальше от испуганно-любопытных взглядов. И лишь изредка, если ссаживают на промежуточных станциях, эта процедура происходит на общем перроне на глазах у честных и законопослушных граждан.
Нашу «делегацию» примерно в 90 человек повезли на нескольких воронках, мы подъехали к какой-то сортировочной станции, вышли, сели на корточки. Я сразу зачерпнул ботинком воды из какой-то лужи, сначала расстроился, а потом подумал: «Ну и ладно. Заболею, так заболею. Сдохну так сдохну.» А потом сам же себе отпарировал: «Нет, не сдохнешь! Выживешь, не сахарный!»
Во время этого внутреннего диалога начальник конвоя произносил свою привычную речь:
— Всем встать. Строем к вагону. Шаг в сторону — побег. Стреляю. Метко.
Это, конечно, звучало не так поэтично, как тюремная поговорка:
«Коль попал под конвой, жалобно не вой: шаг влево — провокация, шаг в право — агитация, прыжок вверх считается побег».
Но бежать ни желания, ни возможности не было: по бокам колонну охраняло человек десять солдат с оружием и злобными псинами. Да и куда? А вот и вагон… Похоже, не двухместный СВ, в котором я ездил в последний раз на юга. И даже не плацкарт.
В каждое купе-боксик нас набилось душ по 10 — 12, но это еще по божески, далеко не предел уплотнения. Иногда умудряются засунуть до 18 человек: восемь внизу, шесть на верхней полке, на которой делался настил. И еще на багажной 4. Вот это уже точно кошмар!
Из этапируемых практически никто не знал, куда в итоге попадет, и разговоры и догадки на эту тему занимали немалую часть времени. Делились слухами о строгостях режимов, нравов и природы в тех или иных зонах, рассказывали о побегах, бунтах и т.д. Пребывающие на верхних полках старались подглядеть пункт назначения — надпись типа «КрасЛаг» на своем тюремном деле во время переклички контролеров. Но это удавалось редко.
В Свердловск нас привезли под покровом темноты, и вся процедура приемки повторилась. Именно там, в местной пересылке я понял и увидел весь смысл понятия «беспредел». Временное обиталище оказалось переполнено заключенными сверх всякой меры. Весь пол камеры, шершавый и бетонный, без всяких плиток, устилали грязные клопастые матрасы, да так плотно, что приходилось проходить прямо по ним. На шконках емкостью в 20 спальных мест валяются вповалку человек 30 — по трое на двух матрасах. Поворачиваться можно только всей тройке одновременно. Еще человек 10 под шконками, на полу еще 20. Еще 10 вообще непонятно где спят. Нет и намека на вентиляцию, стоит жуткий смрад, в карты играют, курят. Заваривают чифирь, поджигая газету под алюминиевой кружкой. Кого-то насилуют в углу за «занавесочкой» — очередь стоит. Параша не закрывается ни на секунду. Более того, она не только ничем не отгорожена от камеры, а даже слегка приподнята, словно на пьедестал.