Песнопения. О творчестве Гии Канчели стр.10

«Чтобы не быть голословным, хочу привести пример»,— продолжает автор. И переходит к Концерту для оркестра, точнее к его злополучной записи, прослушанной — уже после присуждения премии — на этом заседании секретариата. Прослушивалась запись по рекомендации «авторитетных представителей грузинской композиторской организации», которые настаивали на включении Концерта в программы молодежного пленума. «Присутствовавшие были настроены очень доброжелательно, сочувствуя и молодости автора, и его недавней победе на смотре. Однако Концерт нас разочаровал, огорчил и даже вызвал недоумение. По существу все мы, выступавшие, низко оценили сочинение. Говорили о его несамостоятельности, о рыхлой форме, о незначительности тематического материала. Главное же, конечно, о том, что внешнее владение «современными» приемами выразительности заслонило индивидуальное лицо автора. И тогда, естественно, возник вопрос: как могло такое незрелое сочинение получить высокую награду на смотре? Почему поддерживают его в Союзе композиторов Грузии?»

И далее — снова «несколько общих соображений». Выдвигая и поддерживая молодежь, старшие коллеги обязаны вместе с тем отличать истинно талантливого композитора от «просто одаренного человека», наделенного «всеми внешними приметами таланта, но без его сердцевины. И в сочинениях его мы найдем все компоненты музыкальной выразительности, кроме… самой выразительности. […] Всегда надо помнить ленинские слова: «талант — редкость» (102, с. 16, 17).

Трудно сказать, какие последствия имели бы столь серьезные упреки — прямые и «косвенные» — для дипломника консерватории, если бы на его защиту не встало критическое перо Гиви Орджоникидзе. «Оправдательная речь» далека от панегирика — «снисходительность к… промахам была бы подслащенной формой пренебрежения». Музыковед отстаивает здесь главное: «право и долг молодости — сказать новое слово…» По мнению Г. Орджоникидзе, в творчестве нового’поколения грузинских авторов ярче и убедительнее, чем прежде, выражены «сказочность, фантастика, гротеск, ирония, озорное, юношеское»; отсюда — «жанровое обогащение выразительных возможностей национальной культуры», обновление интонационного языка и гармонии, «свободная поэтическая трансформация бытующих музыкальных форм». В Концерте Г. Канчели «много вызывающего задора», «резкие сопоставления озорно-гротескных и романтических образов обусловливают рельефность динамического плана произведения», «эмоциональной обобщенностью и одновременно изысканностью некоторых гармонических и оркестровых приемов, восходящих к особенностям современной эстрадной музыки, отличаются лирические темы… Запоминается заклю чительный эпизод сочинения, написанный с тем ощущением красоты, которое столь привлекательно в молодом даровании» (3, с. 18— 21).

Сегодня острое ощущение новизны Концерта для оркестра несколько сгладили время и музыкальное развитие последующих десятилетий, в том числе эволюция стиля Г. Канчели. Для самого композитора эта работа — этап давно пройденный и заслуженно забытый (помню, как в 1976 году, во время моей первой и крайне неудачной попытки взять у него интервью он на вопрос о Концерте только рукой махнул: «Барахло!»). И все-таки первый симфонический опус студента-композитора — действительно редкий пример «столь профессионально зрелого, уверенного дебюта» (219). Здесь есть собственное мироощущение, индивидуальная драматургия. Но авторский стиль находится пока в процессе становления.