Песнопения. О творчестве Гии Канчели стр.29

В день премьеры зал был забит до отказа: в первом отделении Элисо Вирсаладзе играла Концерт Шумана. Собрался весь тбилисский высший свет, включая, разумеется, отца Джансуга Кахидзе, Ивана Ивановича. Это был один из выдающихся представителей того поколения, с уходом которого грузинское застолье утратило невосполнимую долю притягательности. Видеть за своим столом Ивана Ивановича Кахидзе и его друзей почитал за высшую честь хозяин лю бого дома. Конечно, у каждого из них была своя специальность, своя работа, но славились они прежде всего как певцы и мастера застольных речей.

Так вот, Иван Иванович и его друзья с достоинством уселись в одном из передних рядов. А мы с Бидзиной Квернадзе встали у дверей: во-первых, потому, что сесть было некуда, а во-вторых, из любопытства — что-то будет? Первые двадцать минут эти люди откровенно страдали от моей музыки. Потом, когда началось Largo, как-то успокоились, расслабились. И вот подошел роковой миг. Сначала в проход вылетела палка — ее выбросил еще один примечательный субъект, старый фаготист Гаспаров, живший когда-то в Париже и всегда одетый по последней моде 20-х годов; выбросив палку, он вышел в проход, поднял ее и удалился. А в тишине раздался громкий голос: «Ну, Ванечка, если мы и теперь уцелели, значит, жить будем долго». И вся компания, дружно поднявшись, направилась к выходу, хотя музыка еще звучала, а за пультом по-прежнему стоял обожаемый сын Ивана Ивановича Кахидзе.

Оценки профессионалов тоже были далеко не однозначными. С момента премьеры и вплоть до IV пленума Правления СК СССР, прошедшего тоже в апреле, только четыре года спустя, вокруг Первой симфонии не утихали споры. Случалось даже, что один человек высказывал взаимоисключающие суждения. Так, О. Тактакишвили (в то время — министр культуры Грузии) вполне справедливо признал симфонию «большим скачком для композитора», «результатом громадного жизненного процесса», а не «просто экспериментом». Но конкретизировал эти общие оценки весьма оригинально: «Я увидел тональность автора, большой эмоциональный накал — но я не заметил в этом творческий облик данного композитора. В некоторых по-певках, которые введены в медленную часть, что-то есть свое и больше ни в чем. Канчели очень способный человек, он может написать музыку, но пока он это делает не от первого лица. В его симфонии отраженная индивидуальность» (цит. по: 165, с. 11; сходным образом неоднократно высказывался и А. Цулукидзе — 232, с. 50)

Совсем иначе услышал Первую симфонию Ш. Мшевелидзе: «Не может она не тронуть слушателя, не задеть его за живое — так очевидна и вместе с тем своеобразна близость ее к народным истокам» (167, с. 31). А французский музыковед Р. Гофман сказал: «Она сжатая, строгая, свежая, очень древняя и очень новая. Она оставляет очень отрадное впечатление» (цит. по: 235).

Но поворотную роль в судьбе сочинения — а заодно и его автора — сыграла премьера в Москве, на IV Всесоюзном пленуме, посвященном творчеству молодежи (апрель, 1971). Первая овация, первая длинная очередь поздравляющих за кулисами — люди знакомые и незнакомые, в том числе явно недоумевающие: услышанное слишком не вяжется с представлениями об авторе, сложившимися на основании информации от «доверенных лиц» из Грузии.