В Третьей симфонии действительно звучат очень многие из «струн», задетых во Второй,— вплоть до отдельных мотивов и гармоний, воспринимаемых в музыке Г. Канчели не столько как автоцитаты, сколько как личное «клеймо». Есть определенное сходство в композиции самого крупного плана: снова трехчастность с качественным обновлением репризы-коды, снова слитное и целеустремленное — как в архаическом ритуале — восхождение к генеральной кульминации. И все же симфонии абсолютно непохожи друг на друга: в Третьей не только «избранный драматургический прин цип» нимало не «подчиняет себе волю композитора», но драматургическая ситуация вообще принципиально иная.
То, к чему Вторая симфония настойчиво стремилась, в Третьей задано изначально. Она из песнопения вытекает и в песнопение — «на круги своя» — возвращается. Песнопение проходит сквозь нее, подобно солнечному лучу, по которому древнее предание дозволяло чистым душою подняться на небо. Оно здесь мерило всех ценностей и всех истин. Твердь и вода, суша и душа живая:
Но рядом с песнопением, «чистой мелодиеи», развивается другой, не менее существенный элемент — «чистый ритм». Мелодией порожденный, мелодии противопоставленный и в мелодии это противоречие разрешающий. И у обоих элементов есть фольклорный прототип, точнее образный импульс.
— Однажды мне довелось услышать уникальную запись, сделанную нашими фольклористами в Сванетии,— похоронный обряд. Плакальщицы сидели в комнате вокруг гроба. Одна из них, главная, запевала, а другие вторили ей, но немного иначе. Потом она повторяла тему чуть выше, зачастую «не дотягивая» до тона или полутона: втора как бы заставляла ее слегка менять мотив. А в это же время во дворе мужской хор пел бодрую волевую песню. Уникальность записи заключалась в том, что на пленке зафиксировались и плачи, звучавшие в комнате, и песня, исполнявшаяся во дворе. Вышло так по чистой случайности: родственники усопшего не позволили установить микрофон в комнате, поэтому фольклористы, раздобыв длинный шнур, приладили его в коридоре. И хотя запись была некачественной, звучало это как настоящая мистерия.
Из фольклорного обряда вырос стержневой замысел симфонической мистерии во славу Музыки — контрастное единство двух нач;ал. Оцепенение скорби — и величавая размеренность ритуала. Плавно изогнутая линия одноголосного напева — и сжатые гроздья чеканных аккордов меди. И еще странный звук, какого просто не может быть: звук, возникающий от беззвучного перемещения нескольких сотен пальцев по грифам струнных. То ли бесплотная поступь времени, то ли сухие комки земли, бросаемой горсть за горстью на крышку гроба. Закадровое инобытие ритма, на который «нанизываются» разведенные в пространстве и времени тематические образования: почти классицистское опевание до-бемоль-ма-жорного трезвучия, очередной вариант «мотива песнопения» — хорал в уменьшенном ладу, снова опевание, вроде бы тоже классическое, но основанное уже на типично грузинской гармонии, далекий колокольный звон, наконец, всплеск низкой меди, что сдвигает мерность движения резкой синкопой (т. 3 в ц. 4).