От достигнутого в кадансе первой строфы ля мажора — прямой путь к генеральной кульминации Calmo, и солирующий гобой, лидер оркестрового хора, даже успевает сделать по этому пути два шага. Однако кульминация еще не успела вызреть. При всей контрастности «абсолютно текучего» (12) Calmo и разорванной, как бы находящейся в стадии становления, «прелюдии» есть у них одно замечательное общее свойство: подчеркнутая сдержанность, я бы сказала демпфированность, эмоции при повышенном накале внутреннего волнения, безудержность стиснутого волевым усилием порыва. Узда эмоционального контроля натянута до звона, потому-то медленная, тихая, грустная, почти безнадежная «музыка созерцания» выбрасывает такие протуберанцы энергии, что не снились иному бурному allegro. .
На преодоление эмоционального, высотного и фактурного «провала», пресекшего прямой путь к кульминации (т. 3—5 в ц. 12), приходится затратить всю вторую строфу (от т. 5) — она словно бредет на ощупь’к утраченному устою ля, обретая его лишь в каданce (4 т. до ц. 14). Зато какой неудержимой лавиной накатывается теперь кульминация, как возносится в поднебесье захлебывающимися от счастья glissando валторн, опевается пассажами струнных и высокого дерева (ц. 14), что подобны здесь огненным всполохам или пенным ударам прибоя в скальные литавры! .
В несовершенном человеческом бытии есть понятия непереносимой радости и ослепляющего сияния. То, что происходит в кульминации Calmo, вряд ли могло бы длиться более предписанных в партитуре семи тактов: у слушателя просто не хватило бы дыхания. Поэтому сдвиг в си-бемоль минор на абсолютной высотной и динамической вершине формы (3 т. до ц. 15) — нечто вроде спасительного эмоционального фильтра: затмение, ледяной водопад, порыв бури, уносящий несбыточные надежды и полагающий предел только что казавшимся безграничными возможностям. И одновременно — единственный выход для избытка чувств: не к катастрофе, но к катарсису.
Последняя, четвертая строфа Calmo точно воспроизводит мелодический рисунок и гармонию первой. Однако знакомая музыка сдвинута в фа минор, скрипки отрываются от по-прежнему незыблемых басов, соединяются в унисон, звенящий при неизменном ррр, как слеза в голосе, и устремляются в головокружительную высь, оставляя в среднем регистре чисто символическую терцию разделенных альтов, к тому же насквозь «продуваемую» ми минором бесприютных флейт из начальной «прелюдии». Обрамляющая реприза двух первых частей не восстанавливает эпического спокойствия, ее чуткая тишина томится предчувствием неминуемого.
И действительно, из предрассветного марева надвигается crescendo на оголенном ритме сарабанды, со зловещим колокольным ударом на каждой четвертой восьмой такта. Долой скрупулезный расчет, психологические тонкости и микроскопическую дозировку средств! Пусть краска ведрами выплескивается на стометровый холст и размазывается половой щеткой, пусть летят к чертям хилые гуманистические идеалы и моральные заповеди!