Случайно или нет, но как раз тогда Гия Канчели встречается с добрым сказочником грузинского искусства — Резо Габриадзе. И встреча эта открывает совершенно новую грань дарования композитора — комедийную.
— Фантазия Резо Габриадзе подобна шампанскому. Она постоянно бурлит, пенится и рождает новые идеи с такой же легкостью, как вино выбивает пробки из бутылок. Причем вереница «бутылок» нескончаема, будто на конвейере, а пробки неизменно вылетают с оглушительным хлопком и с каждым разом все выше. Резо одарен необыкновенным чувством юмора, очень много знает, прекрасно рисует, чрезвычайно музыкален. Чувство юмора изменяет Резо только в одном случае: когда при нем заводят речь о его собственной персоне. Тут уж он способен обидеться, причем надолго, из-за любого пустяка, неосторожно сказанного слова. И куда девается в эти моменты чувство юмора, я не знаю. Недавно, представляя его кому-то, я добросовестно перечислял: «Писатель, драматург, сценарист, художник, создатель уже снискавшего славу Тбилисского театра марионеток», а сам лихорадочно думал — как бы чего не забыть! Судя по улыбке Резо, завершившей мой перечень, я оказался на высоте.
Резо Габриадзе наделен ярко выраженной индивидуальностью, что во всех видах искусства редкость. Зная о разносторонности его дарований, я всегда опасался, что он начнет еще и писать музыку, и тогда я не смогу более участвовать в реализации его бесконечных фантазий. К счастью, пока этого не произошло.
На рубеже 60—70-х годов Р. Габриадзе оказался одним из тех, кто заново вывел и художественно обосновал лирико-романтическую формулу грузинского характера — «союз-поэзии и юмора»: «Грузин не способен всецело предаться тоске. Он легко расстается со своей мечтой. Грузин может положить цветок на могильную плиту, под которой погребена его мечта, а затем улыбнуться продолжающейся жизни» (цит. по: 222).
При всей неполноте формула Габриадзе обладала — особенно в те, истосковавшиеся по открытой лирике и непрактичной человечности годы — редкой привлекательностью как для широкой публики, так и для профессионалов. С. Герасимов ценил в грузинском кине матографе 70-х прежде всего «необыкновенно влюбленное отношение к человеку, к природе, к предмету; все как бы оживает, приобретает смысл, цвет, вкус, материальную предметность, занимающую свое место в жизни осмысленно, радостно и согласованно» (77, с. 67).
Отразить «влюбленность в жизнь» без сентиментальных и ложноромантических преувеличений, утвердить радостную гармонию бытия и идею общечеловеческого содружества, не вступая в кричащее противоречие с реальностью, внушить вековые нравственные заповеди и не впасть при этом в грех голой дидактики — такое под силу лишь комедии. Тому самому «низкому жанру», что силен «именно универсальной содержательностью и вдобавок беспроигрышной эмоциональностью…», а велик милосердием. Комедия не знает «смеха уничтожающего»: «Она посадит человека в лужу, вываляет его в грязи, но так, что потом можно еще поднять его, отряхнуть, промыть глазки» (222).
В Первой симфонии музыка Г. Канчели отстаивала собственные художественные идеалы со всей серьезностью и страстностью. Пожалуй, она подошла здесь к определенному эстетическому рубежу, обойти или переступить который была еще не в силах. Внезапный бросок в стихию комедии оказался для нее как нельзя кстати.