Песнопения. О творчестве Гии Канчели стр.55

«Симфонической» музыку Г. канчели к кинофильмам Г. Калатозишвили можно назвать с такой же степенью натяжки, как и «киномузыкой». Однажды гастролировавший в Тбилиси киевский дирижер Роман Кофман попросил рекомендовать ему какой-нибудь оркестровый номер Г. Канчели для концертной программы «Музыка в театре и кино». Воспоминание о «Кавказском пленнике» звучало в моей памяти настолько цельным и ярким аккордом, что я сразу выпалила: «Конечно, начало „Кавказского пленника“!» Композитор искренне удивился: «Что же там исполнять? Вначале тянут органный пункт виолончели, а потом я импровизирую на клавесине…» (Сходным образом были отвергнуты и все следующие предложения, поэтому программа Р. Кофмана — если он ее осуществил — прошла без киномузыки Г. Канчели.)

Музыкальный ряд «Пленника» и впрямь сведен до интонационного и гармонического минимума. Как удалось выстроить из этого материала изысканную, до мельчайшей клеточки пронизанную музыкой партитуру фильма,— загадка соединенного мастерства режиссера и композитора. «Кавказский пленник», по-моему, лучшая их работа. А для Г. Канчели музыка к этому фильму стала еще и очень важной ступенькой на пути от Третьей симфонии к Шестой. (Хотя непосредственный интонационный «мостик» между Пятой и Шестой перекинет в 1978-м «Кавказская повесть».) И «Пленник» и Шестая открываются собирательным образом народного музицирования, не связанного с конкретным фольклорным прототипом. В отличие от «зари» Третьей симфонии обе инструментальные темы лишены локальной конкретности. В «Кавказском пленнике» это некая «общекавказская музыка», да еще с явным оттенком необарокко (гаммообразные пассажи, обостренное тяготение вводных звуков в устой, тембр хотя и подготовленного а Г Orient — но все же распознаваемого клавесина). И вместе с тем в клавесинной теме по-своему развиты некоторые идеи Третьей симфонии — вплоть до «неточной вторы». Такая разветвленность жанровых истоков привносит в тему множество эмоциональных оттенков: здесь и «красота, пронизанная печалью», и «состояние неопределенности и тревожного ожидания, что, подобно туману, расстилается над горами» (1, с. 23):

Из трех первых «раскручиваемых» нот вырастает другой существенный элемент музыкального фона в фильме — нечто вроде «Лунной сонаты» кавказского разлива. Не знаю, вышло ли так нарочно или интуитивно, но сравнив лирическую тему из «Кавказского пленника» с началом «Лунной», нетрудно задним числом открыть в бетховенском «первоисточнике» точки соприкосновения с грузинской фольклорной традицией. Мерное движение триолей — будто снятый рапидом ритм танца Картули. Сдвиг остинатной формулы на большую секунду вниз — предпосылка для излюбленного в народной традиции сопоставления двух минорных трезвучий. Осталось лишь немного «подредактировать» интонацию: вместо разложенного трезвучия — более типичный для грузинских наигрышей «трихорд в кварте» да наложить поверх этого трихордную же мелодическую формулу лирической жалобы. И возник совсем новый, авторский образ — трогательный и одновременно возвышенный. Огонек человечности, который можно поддержать, защитить лишь теплом собственных рук, своего дыханья (см. пример 17).