Песнопения. О творчестве Гии Канчели стр.73

И все-таки в музыке без иллюзий слышат «необычайно глубокую мудрость, дающую Г. Канчели решительное превосходство над многими современными художниками» (268), ее признают «едва ли не самым интересным из современных произведений на сегодняшний день» (272). Причиной тому — искренность музыкального повествования, «непреклонный дух» и «энергия мысли» (10). «Это произведение большой и глубокой страсти» (13) утверждает единственно неотъемлемое и очень трудное право человека: оставаться человеком до последней искры сознания.

В перенасыщенной контрастами партитуре нет вторжений извне, натиска враждебных сил. Все образы, что страдают, спорят, мучительно ищут выхода, здесь союзники. Яростное пламя разгорается и бушует внутри, при полной внешней неподвижности и в конце концов угасает само собой, словно исчерпав запас кислорода и оставляя пепельную скорбь выжженного пространства. «Этот сумеречный пейзаж, хаотический и конвульсивный, исполненный пронзительной горечи и крайних диссонансов, этот мир, населенный титанами» (272) — все вмещено в безмерное горе одной души. Потому-то в разгар подъема к кульминации могут неожиданно возникнуть два одиноких, еле слышных звука арфы (1 т. до ц. 4) —знак надвинувшегося со всех сторон безмолвия. Потому с особой настойчивостью удерживаются завоеванные тональные опоры — даже если новые интонационные слои вступают с ними в явный разлад; это не долгое колокольное угасание в вечернем воздухе Четвертой симфонии, скорее нечто вроде соломинки, за которую хватается душа, вовлеченная в пучину бед. Потому же после наиболее прочных и решительных кадансов воцаряется полная тишина — без привычного эха. В Пятой симфонии нет и не может быть ни эха, ни переливов мажоро-минорной светотени, ни красочной градации диезных и бемольных тональностей, ни сонорных наплывов внетематической фигурации или гармонически «растушеванных» звуковых пятен — ни одного из тех приемов, что увлекали в прежних сочинениях Г. Канче-ли, отражавших гулкий резонанс макро- и микрокосма. Сохраняющаяся, пожалуй, даже усиливающаяся в медленных и тихих разделах

Александр Канчели с сыном

Г. Канчели в детстве

расчлененность по-веберновски филигранной, насквозь тематизиро-ванной фактуры целиком поставлена на службу интонации — богатой, психологически детализированной интонации «симфонии-монолога, окрашенной в трагедийные тона» (10).

«Два полюса симфонии обнаруживаются в заглавной антитезе, сопоставлении хрупкого мотива клавесина, ассоциирующегося с наивными детскими песнями, и судорожного всплеска струнных, знаменующего смятение, состояние крайней тревоги» (10). Как и положено полюсам, они тесно взаимосвязаны и взаимообусловлены.

«Тема детства» не создана для борьбы и не пытается вступать в нее. Она проходит сквозь симфонию далеким, отрывочным воспоминанием — не приближаясь, не напрягая голоса, не утрачивая доверчивости ребенка. Для ее до мажора, светоносного центра всех прежних симфоний, на сей раз нет места в пределах собственно действия. И ля-минорный пассаж струнного унисона, обостренного пронзительными — до боли — духовыми, будто предлагает альтернативу ей в пасмурном настоящем. Унисонный «всплеск» утверждает тональность, наиболее близкую недоступному до мажору, отталкивается от мелодических опор «темы детства» (ми-фа) и сбегает вниз по звукам ее нижнего голоса, лишь заменяя устойчивое соль на неустроенное соль-диез. Но «тема детства» не уничтожается