Боб Дилан Хроники стр.76

— Оставь это все мне, дядя. Я съезжу на них посмотрю — и выберу лучшее.

Я знал, что он сможет — выйти в мир и что-нибудь найти. Но мне спешить не хотелось, я не стремился сделать то, о чем впоследствии пожалею. Я сказал, что сообщу ему точную дату как-нибудь в другой раз. К продолжению темы я не стремился.

Дневной свет я видел все меньше и меньше. Я ложился в кресло, чтобы глаза отдохнули, а просыпался два-три часа спустя; уходил за чем-нибудь и забывал, за чем именно. Я радовался, что со мною жена. В такие времена хорошо, если у тебя есть такой человек, кто желает того же, что и ты, — открытый, а не закрытый твоей энергии. С нею у меня не возникало чувства, что я в какой-то богом забытой дыре.

Однажды она надела темные очки с металлическим напылением, я увидел в них себя в миниатюре и подумал, каким маленьким все стало.

А вот сочинять песни мне совсем не хотелось. Я уже давно ничего не писал. Бросил это делать, это занятие меня не заводило. На последней паре альбомов моих композиций все равно было немного. Если говорить о сочинительстве, большей небрежности с моей стороны трудно себе представить. Я уже много чего написал, ну и ладно. Сделал все, чтобы добиться цели, добился ее, и высоких устремлений у меня уже не осталось. Я давно перестал к этой цели бежать. Когда и если в голову приходила идея, я уже не старался коснуться корней ее силы. Я мог с легкостью от нее отказаться и не подходить вовсе. Просто был не в силах себя заставить. Я и не рассчитывал, что еще что-нибудь напишу. Все равно песен больше не требовалось.

Однажды ночью, когда все уже спали, а я сидел за кухонным столом, и на склоне холма ничего не видать, кроме сияющей клумбы огоньков, — все это изменилось. Я написал примерно двадцать куплетов к песне под названием «Политический мир» [Political World], и это была примерно первая песня из тех двадцати, что я напишу за ближайший месяц или около того. Они взялись из ниоткуда. Может, я бы и не написал их, если б меня так не разложило. А может, и написал бы. Сочинять их было легко — казалось, они просто текут вниз по реке. И не то чтобы они были слабы или далеки — они были у меня прямо перед носом, но если смотреть не мигая, они исчезнут.

Песня — как мечта, и ты пытаешься ее осуществить. Как чужие страны, в которые надо въехать. Написать песню можно где угодно — в железнодорожном купе, на яхте, в седле; помогает, если движешься. Иногда люди с величайшим талантом к сочинению песен никогда ничего не пишут, потому что не двигаются. Ни в одной из тех песен я не двигался — снаружи, по крайней мере. И все же записал их так, будто был в движении. Иногда на песню может повлиять то, что видишь и слышишь снаружи. «Политический мир» могли вызвать к жизни текущие события. Шла ожесточенная президентская гонка, о ней не захочешь — услышишь. Но политикой как формой искусства я не интересовался, стало быть, наверное, в песне все не только поэтому. Она шире. Политический мир в этой песне — скорее преисподняя. А не тот мир, где люди живут, трудятся и умирают как люди. В этой песней, казалось мне, я совершил какой-то прорыв. Словно очухиваешься после тяжелого наркотического забытья, кто-то ударяет в маленький серебряный гонг, и ты приходишь в себя. Там было примерно вдвое больше куплетов, чем впоследствии записали; скажем такие: