Боб Дилан Хроники стр.98

—    Я готова, — сказала жена.

Я хотел купить одну наклейку, но Солнечный Пирожок дал мне ее просто так

— ту, которая гласила ЛУЧШИЙ В МИРЕ ДЕД. Пригодится через несколько лет; когда мне таких понадобится с десяток. Солнечный Пирожок вдохновлял, но пустоголовые детские игры — не для него. Правильный человек, с которым правильно столкнуться в правильное время, этот мужик тащился от собственной головы.

—    Стало быть, у тебя теперь все, что надо? — спросил он.

—    Ага, только мне еще не помешает, — ответил я.

Он рассмеялся, сказал, что ему тоже. Мы прошли по доскам крыльца к синему «харлею». Солнце сияло, жара палила, как клеймо для скота. Мы забрались в седла, я дунул в клаксон, похожий на трубу, перевел клапаны в верхнее положение, и мы направились к железнодорожным путям — остановились всего только раз, в Джезуит-Бенд, но еще до темноты были на Сент-Чарлз-авеню.

Я вернулся в Новый Орлеан с ясной головой. Теперь закончу то, что начал с Лануа, даже напишу ему пару песен, которые иначе ни за что бы не сочинил. Одна — «Человек в длинном черном пальто», а другая — «Падучая звезда» [Man in the Long Black Coat; Shooting Star]. Я раньше только раз так делал — для продюсера Артура Бейкера. Несколько лет назад в Нью— Йорке Бейкер помогал мне выпускать альбом «Ампир Бурлеск» [Empire Burlesque]. Все песни были смикшированы и закончены, только Бейкер все время говорил, что в конце пластинки нужна песня в акустике, чтобы у альбома была правильная кода. Я подумал и понял, что он прав, но у меня ничего не было. В тот вечер, когда работа над альбомом заканчивалась, я сказал Бейкеру, что, наверное, придумаю чего-нибудь, я понимал, как это важно. Я жил в отеле «Плаза» на 59-й улице и вернулся туда после полуночи, прошел через вестибюль и двинулся наверх. Когда я выходил из лифта, навстречу мне по коридору шла девушка по вызову — бледно-желтые волосы, лисья шубка, туфли на высоком каблучке, что мог бы пронзить сердце. Под глазами синие круги, черная подводка, сами глаза темные. Вид такой, будто ее побили и она боится, что побьют снова. В руке — бокал пурпурно-лилового вина.

—    Помираю как выпить хочется, — сказала она, огибая меня в коридоре. В ней была некая прекрасность, но не для мира сего. Бедняжка, обречена скитаться по этому коридору еще тысячу лет.

Позже той же ночью я сел у окна, выходившего на Центральный парк, и написал песню «Темные глаза» [Dark Eyes]. Следующим вечером я ее записал с одной акустической гитарой, и это было правильно. Песня действительно завершала альбом.

Однако Нью-Йорк — не Новый Орлеан. Это не город астрологии. В нем нет никаких таинств, засевших в огромных подвалах, никаких тайн, бог знает кем и когда выстроенных. Нью-Йорк — город, где можно замерзнуть насмерть посреди оживленной улицы, и никто не заметит. Новый Орлеан не такой.

Вскоре уезжала моя жена. Ей нужно было в Балтимор, играть в госпельной пьесе, и мы сидели на веранде, пили кофе, к нам подкатывался низкий гром. Она сунула язык мне в ухо.