Песнопения. О творчестве Гии Канчели стр.28

Это специфическое свойство дарования Г. Канчели, кажется, не вполне осознают даже близкие друзья-режиссеры, с ревнивой иронией отмечающие порой использование «своих» тем в «его» симфониях или других произведениях. Их, впрочем, тоже нетрудно понять: ведь спектакль, тем более фильм — форма, навсегда отделившаяся от автора и живущая по собственному разумению. Трудно представить какой-то фрагмент этого целого в другом произведении, разве что в виде автоцнтаты. Музыке же, как и живописи, дарована способность почти бесконечно обновлять однажды созданное — вспомним хотя бы «Руанские соборы» К. Моне или постепенную кристаллизацию бет-ховенской «Темы радости».

От Концерта для оркестра до Первой симфонии музыкальный язык Г. Канчели последовательно и радикально усложняется, и это вполне понятно: в 60-е годы «современность» и «сложность» звучали для «молодого авангарда» синонимами. Примечательно, однако, что уже ранние работы грузинского автора выделялись в общем потоке открытой эмоциональностью, прямой направленностью на слушателя. Овладение так называемой современной техникой для Г. Канчели никогда не было самоцелью; он не считал и не считает себя вправе выносить на суд слушателей то, что принято называть «поисками» или «экспериментами»: «Если в искусстве поиск ничем не закончился, то о чем, собственно, может идти речь? И что вообще это такое: эксперимент над живыми людьми?» (131, с. 104).

Из найденного и опробованного в «Детях моря» или «Золоте» чему-то еще предстояло «отлежаться», что-то сразу было отброшено как заведомо непригодное. Стиль Г. Канчели уже в период формирования силен избирательностью. «Этот композитор замечательно понимает, что годится ему для выражения своих идей, а что будет диссо-нантным и чужим…»,— напишет впоследствии Р. Щедрин. И вспомнит о первом знакомстве с музыкой Г. Канчели в Доме композиторов в Сортавала: «На расстроенном суровыми зимами стареньком пианино он играл мне свое оркестровое произведение. С первых же тактов сочинения стало совершенно очевидно, что это человек огромного природного дара, сильного, ясного ума, человек своеобычный и последовательный; у него свой взгляд на все ингредиенты композиторской кухни и, главное, что останется у него навсегда — свое разумение музыкального времени и музыкального пространства» (248, с. 86).

Как мы уже знаем, Р. Щедрин оказался тогда первым слушателем Первой симфонии Г. Канчели.

Ее официальная премьера в Тбилиси — 24 апреля 1967 года — автору более всего запомнилась курьезом:

— Есть там в партитуре, перед самым концом (ц. 65), однотактный взрыв tutti fff. Когда я впервые услышал его на репетиции, я сам чуть не свалился со стула. На следующий репетиции аналогичная участь едва не постигла Бидзину Квернадзе. Оркестранты, естественно, сразу нашли остроумное определение: «Как будто на одну минуту приоткрыли окно советского посольства в Пекине и тут же захлопнули» (в то время ведь был самый разгар «культурной революции», и посольство СССР день и ночь пикетировали хунвейбины, горланившие антисоветские лозунги).