Песнопения. О творчестве Гии Канчели стр.94

Но, может быть, вовсе не обязательно всерьез пытаться понять, объяснить то, что до конца, видимо, непонятно им самим?

— Со странным чувством смотрю я на Гию Канчели, когда он пишет музыку,— бывали такие дорогие мгновения в моей

жизни, давным-давно в Дилижане, в Доме творчества композиторов, позднее — в Боржоми.

С детства я помню, как рисовал отец; для меня это была просто работа — сложная, трудная, но все-таки работа.

Мне кажется, я знаю, как работают актеры, режиссеры.

Но композитор?

Из какого сора вырастает музыка? Что творится в такие мгновения там, в загадочной субстанции, именуемой душой? Что мучит композитора, заставляет его чертить на нотной бумаге какие-то знаки, прислушиваясь к самому себе? И уж вовсе не понятно, почему, оркеструя свои сочи нения, он, словно дятел, подолгу стучит на фортепиано, определяет нечто, лишь ему известное.

Иногда мне кажется, будто где-то вне его, в каком-то недосягаемом для нас пространстве уже существуют его симфонии, пьесы, песни, он же старается их материализовать, страдает от того, что не может дать услышать их и нам, что эти опусы исчезают, ускользают, не подчиняясь его желаниям.

А когда он, наконец, завершает очередное произведение, отдает его дирижеру ли, в печать ли — его гложет смутное недовольство: все это не совсем то, что он слышал, но лишь приблизительная копия. Потом, постепенно, он как бы привыкает к этой музыке, которая почему-то называется его музыкой, смиряется с ней, забывая оригинал.

Сказанное похоже на -шутку, но я действительно не могу избавиться от этого странного ощущения, навязчивого, как дурной шлягер.

Однако для меня Гия Канчели не только композитор, но еще и сопостановщик, и самый жестокий, отвратительный по характеру критик. То, что он способен мне сказать, приводит меня в полную растерянность: после таких слов либо навсегда перестают здороваться, либо дают в морду. Вместо этого я, как теленок, выведенный из темного хлева на солнечный свет, стою, не зная, куда уткнуться, и выслушиваю его идеи, его уничтожающую критику, даже если она чудовищно глупа. Хуже того: я пускаю его в спектакль, к моим актерам, и под видом работы над музыкальной частью он начинает давать им указания, которые они выполняют, глядя на него с ненавистью; я же посмеиваюсь в глубине партера, чтобы хоть как-то успокоить уязвленное самолюбие.

В последнее время мне даже мерещится, что его захватила режиссеромания. Ну, думаю, вот тебе и моя самая страшная месть!!!

Это тоже похоже на шутку. Разумеется, в театре Руставели, в становлении его нового лица, композитор Гия Канчели сыграл важную роль, но и я ведь что-нибудь да значу. В конце-концов именно я сам выбрал себе этого ужасного то ли друга, то ли врага. (Боже, почему я не выбрал другого? И почему никто из режиссеров не предоставил ему таких же полномочий?)

Но я давно уже нашел тайный способ ему ‘отплатить и применяю его расчетливо и последовательно. Я ни слова не говорю ему о его музыке (когда он «на сносях», он часто дает мне слушать свои еще до конца не переведенные на ноты сочинения). И лишь иногда с лицом немного уставшего человека лениво цежу сквозь зубы, что это потрясающе.