Песнопения. О творчестве Гии Канчели стр.77

Почти сверхчеловеческая воля к самопреодолению роднит кануны генеральных кульминаций в Первой и Пятой симфониях. Только в Пятой подъем намного труднее — словно придавленный стопудовой тяжестью опыта, и на вершине ждет не лучезарный блеск, а катастрофа. Пласты фактуры, согласно кружившиеся ранее каждый по своей орбите, вдруг распадаются на наших глазах, захлестываемые беспорядочными воплями пассажей, расплющиваемые лязгом ударных. Этот эпизод длиной всего лишь в пять тактов (к тому же темпово сжатых: (    )    исчезает внезапно, как наваждение.

В заключительном проведении хрупкой «темы точек» фа-диез минор, преодолевший ладовую раздвоенность, прозрачен и суров.

«Не сразу, но рано или поздно догадываешься все-таки, что тема слабости неразрывно сопряжена у Канчели с темой людской общности, единения людей… Человек слаб, и это печально. […] Но самая эта слабость воспринята как непреоборимая сила, ибо свойственная всем людям* она-то и объединяет их в человечество, в общечеловеческое содружество, способное превозмочь смерть. […] В слабости — предвестье новой жизни. […]

Когда все звуки смолкают и воцаряется тишина — в тот момент, когда зал еще не решается аплодировать,— понимаешь, что с тобой произошло что-то очень важное, что музыка омыла твою душу каким-то освежающим ливнем, вселила в тебя надежду» (194, с. 89).

Остается добавить лишь, что в свое время премьера Пятой симфонии на XXII Фестивале двух миров в итальянском городе Спо-лето лавров автору не принесла.

— Марио ди Буонавентура дирижировал не слишком удачно, и я не столько слушал музыку, сколько наблюдал за залом. Несколько раз я пытался заглянуть в соседнюю ложу: меня предупредили, что там должны сидеть С. Барбер и Дж. Менотти. Однако перегородка заслоняла их от меня, а предпринять более энергичные усилия мешало соседство незнакомца, вошедшего в мою ложу за миг до начала. Наконец, я все-таки не выдержал: дождавшись очередного tutti, перегнулся через барьер и увидел, что оба… мирно спят. Но самое забавное выяснилось после концерта — моим соседом по ложе был Лючано Берио.

В 1981 году лейпцигский оркестр Гевандхауз праздновал свое 200-летие. Юбилейный сезон открывался в новом концертном зале, и дирижер Курт Мазур придумал весьма удачный способ его «освящения»: композиторам разных стран были заказаны новые произведения, премьеры которых шли в течение нескольких месяцев, по одной в концерте, причем обязательно в окружении .классики. Г. Канчели попал в эту «обойму» благодаря громкому успеху Четвертой симфонии в Лейпциге в 1977 году. К. Мазур тогда находился в отъезде, но, вернувшись домой, прослушал трансляционную запись. Так решилась судьба будущей Шестой симфонии.

А впрочем, действительно ли решилась? Как-то Г. Канчели задали вопрос, почему после Четвертой симфоний он работает преимущественно по заказам зарубежных издательств, фестивалей и исполнителей (исключение составила лишь «Музыка для живых»), «Так уж вышло,— ответил композитор.— Собственно говоря, я не пишу по заказу. Я просто получаю какие-то предложения и некоторые из них принимаю — те, что дают мне стимул для работы» (18). «