Точно так же нынешние врачи непременно посвящают себя какой-нибудь специальности. Каждый специалист, конечно, в своем деле может помочь больше, чем прежние врачи, которые лечили «от всего». Но возьмем такого рода случай: где-нибудь на станции, в горах, имеется один лишь врач — специалист, скажем, по ушным болезням. Разве не хуже придется в целом ряде случаев, когда не в порядке окажутся другие органы, с этим патентованным специалистом, чем с опытным врачом без определенной специальности?
Музыкальное искусство утратило часть своей выразительной силы с того времени, как отняли у него сопровождение жестами.
Искусство борьбы также значительно пострадало в художественном отношении, и если сохранилась еще в нем некоторая видимость художественности, то лишь поскольку оно связано с музыкой, которая своими ударениями подчеркивает ритмику движений. Музыка специализировалась, в настоящее время она представляет собой исключительно продукт мозговой работы. Гимнастика тоже специализировалась и занимается исключительно задачами укрепления тела.
После Рихарда Вагнера, приложившего очень много стараний, чтобы восстановить единство слова и мелодии, для нас стала нестерпимой смена разговорного диалога и просодического пения. Теперь мы едва в состоянии допустить чередование этих элементов искусства.
Не приходилось ли вам испытывать пренеприятное чувство, когда каждое движение на сцене, вплоть до самых незначительных, происходит под музыку, а маршируют без точного соблюдения счета? Само это шествие на сцене, равно как и слова в пении, не имеет никакой связи с выразительными интервалами в оркестре и у голоса. То же самое ощущение бывает у нас, когда на наших глазах происходит какой-нибудь разрыв или ссора.
Следует помнить, что ни в чем — ни в осанке, ни в жесте, ни во взгляде, ни в выражении лица — не заключено столько элементов ритма, сколько имеется их в маршировке. Ведь стопа в момент прикосновения к земле неуклонно отмечает точку опоры для ритма (это совершенно совпадаете музыкальным делением времени).
Когда музыка не согласовывалась с тактом шествия, греческие эстетики, привыкшие к ритмике марша57, испытывали то же чувство беспокойства, которое испытывает художник в нашем столетии, слушая не согласованное с текстом пение.
Вокальная музыка, оторванная от слова, есть нелепость. Инструмент дополняет пение. Неужели же пению брать на себя еще и роль инструмента и самому дополнять себя же? И к чему нужно пению отказываться от слова? Оттого ли, что не все можно словом выразить, или чтобы внести какую-нибудь собственную вокальную выразительность?
Голос может играть роль музыкального инструмента, но лишь совместно со словом, а не как отдельный элемент искусства: сливаясь с выражением лица артиста, с его жестами и осанкой, звук голоса может действительно дополнять слово; наконец, он может освещать те внутренние чувства, которые не могут или не должны быть осязательно воплощены, — невыразимые ощущения, неизреченное.
То, к чему свелись гимнастические состязания, лишенные музыки, совпадает с тем, к чему приходит вокальная музыка, отделенная от слова, — бесцельное виртуозничанье. Вполне допускаю, что в иных случаях это может быть до известной степени полезно, хорошо для здоровья, но никак нельзя себе представить, чтобы пение и слово действительно порвали связь друг с другом, точно также нельзя предположить, что в гимнастической борьбе будет отсутствовать ритм.