Песнопения. О творчестве Гии Канчели стр.78

Так уж вышло: под впечатлением от Четвертой симфонии два дирижера — М. ди Буонавентура и К- Мазур — заказали композитору два следующих произведения. Причем предложение от К- Мазура поступило еще до окончания работы над Пятой симфонией. Но, полагаю, даже если бы не было ни этого, ни любого другого предложения, Шестая все равно появилась бы непосредственно вслед за своей предшественницей. Чтобы утвердить новую целостность — уже по ту сторону горькой правды о невозможности абсолютного счастья и нерушимой гармонии. А значит, подытожить, логически завершить симфонический макроцикл грузинского композитора.

— Я твердо решил, что Шестая симфония будет для меня пос леДней. Когда существуют такие эталоны, как девять симфоний Бетховена или шесть симфоний Чайковскго, неловко переступать определенный количественный предел. Правда, история помнит и сорок одну симфонию Моцарта, и более ста циклов Гайдна… Видимо, современный автор должен сам определить, на что он способен. Но вряд ли можно по-настоящему работать, если не ставить перед собою новые, особенно трудные задачи.

К сожалению, мне все-таки пришлось нарушить данный себе твердый завет. Когда Джансуг Кахидзе исполнил Шестую симфонию в Праге с тамошним филармоническим оркестром, художественный совет обратился ко мне с просьбой написать для них Седьмую симфонию, а к Джансугу — продирижировать ее премьерой. Если бы речь шла не об оркестре такого класса, я, безусловно, отказался бы. Но на этот раз я окончательно закрыл себе пути для дальнейших отступлений, назвав Седьмую «Эпилогом».

Художественная цельность, гармоничность Шестой симфонии — явление до некоторой степени загадочное. Слишком много здесь непримиримых контрастов и непредсказуемых поворотов. К тому же цикл четко разделяется на равные по продолжительности, но почти противоположные по смыслу половины: первая — возвышенная и идеальная, вторая — материальная, подчас до грани примитива; первая — образец сдержанности, утонченности, вторая рубит сплеча, шокируя пуристов; наконец, то, что первая тщательно, продуманно и любовно возводила, вторая растаптывает, чтобы затем оплакать. Почему же все-таки слушатели разных стран воспринимают эту музыку как олицетворение идеала красоты и человечности?

«Лейпциг давно уже не переживал премьеры, на которой аплодировали бы так же, как при исполнении классики,— отмечает в 1981 году “Leipziger Volkszeitung”.— И при этом речь идет вовсе не о музыке, созданной по традиционным образцам. Несмотря на всю своенравность, эта симфония непосредственно трогает с первых тактов». «Случилось невероятное,— подхватывают “Mitteldeutsche Neuste Nachrichten” (MNN).— Первое исполнение Шестой симфонии Канчели… стало столь бесспорным успехом, что уже в антракте можно было услышать замечания типа: «хотел бы тотчас же послушать еще раз», «великолепно», «новаторски» и т. п. Непривычно много раз вызывали присутствовавшего на концерте композитора».

«В музыке Канчели,— писала “Nationalzeitung”,— ощущается сильная творческая личность. Он вдохновляется фольклором своей родины, но не копирует его, а творчески переосмысливает. Он использует современный музыкальный словарь, но не позволяет модернистским течениям увлечь себя. И он достаточно самобытен, чтобы не бояться «общих мест» симфонизма». По мнению “MNN”, Канчели «освободил форму симфонии не только от ее классических временных рамок, но и от преимущественно европейского акцента. У него гораздо более эластично сплавлены время, пространство и энергия. Но истинное очарование этой партитуры — в стихийной игре со звуковым феноменом, вызвавшей у слушателей сладостную жажду все новых и новых звуковых наслаждений…» Компози тору удалось необычайно органично воссоздать в музыке «нерасторжимость всеобщего и сугубо интимного — как это бывает и в жизни». «Беспредельно богатый музыкальный микрокосм становится символом макрокосма» (“Leipziger Volkszeitung”; цит. по: 83).