Песнопения. О творчестве Гии Канчели стр.40

Сказка о рождении музыки.

Много лет спустя на ту же тему будет написана опера-притча. Но там музыка возрождается — в мире, опустошенном войною и лишенном не только природной красоты, но и элементарной чело вечности. В «Песнопениях» же мир первозданно нов и прекрасен, он насквозь пронизан музыкой и жаждет выразить себя в ней. Ему недостает лишь творца, способного высвободить повсюду разлитую мелодию, придать ей художественную форму, подобно тому, как скульптор «высвобождает» статую, скрытую в глыбе мрамора. Вся симфония — напряженный поиск этой совершенной формы. Здесь нет вторжений извне — лишь творческий порыв к мелодии, которая дразнит слух близостью и недоступностью, провоцируя неожиданные эмоциональные взрывы, словно вдогонку заветной интонации.

Ищет и в конце концов обретает ее не солист — «лидер», «главный герой» или «голос от автора»,— но ансамбль голосов: поддерживающих и дополняющих друг друга, сливающихся в стройный хор, в незыблемые, как скалы, кульминационные tutti. «Режиссерская дистанция», ощутимая уже в Концерте для оркестра, в «Песнопениях» обретает новый смысл. Обращение к истокам, к духовным корням придает музыкальному повествованию «подлинную масштабность», «взаиморастворенность первозданно-древнего и лирически-одухотворенного» (1, с. 1-7).

И вновь повышенная чуткость слуха к прихотливым изменениям музыкальной среды подсказывает композитору решения неожиданные, параллели, для обычной логики скорее абсурдные. Они в какой-то мере помешали соотечественникам и современникам по достоинству оценить истинное новаторство этого цикла. «Абсолютную оригинальность» (253) позиции Г. Канчели в мировом искусстве отметил разве что Луиджи Ноно, услышавший запись «Песнопений» в 1973 году, когда он приезжал в СССР по приглашению режиссера Ю. Любимова и Министерства культуры. Непосредственные же свидетели двух тбилисских премьер (31 октября 1970 года, а затем 25 декабря на пленуме правления СК Грузии) поспешили «пристегнуть» незнакомое и потому трудно поддающееся классификации явление к известным в ту пору стилям. Кто-то услышал здесь «сотую копию с польских оригиналов», кто-то очередной эксперимент на пути синтеза старинных национальных пластов с современными средствами выразительности, в частности с сериализмом (см. 49, с. 15; 52). Между тем к сериальной технике Г. Канчели за всю жизнь не обращался ни разу: a priori подчинять ход собственной мысли любой строгой системе для него так же стеснительно и скучно, как для его друзей-режиссеров ставить спектакль или снимать фильм по утвержденному до малейших деталей плану, идеально рассчитанному в кабинетной тиши. Правда, в симфонии претворен опыт и «отца сериализма» А. Веберна, и польской сонористики, с «живым» звучанием которой.Г. Канчели познакомился в середине 60-х годов, во время своей первой поездки на «Варшавскую осень». Но осмыслен этот опыт в рамках индивидуального, ярко национального стиля и к тому же целиком подчинен Драматургической «сверхзадаче» именно данного сочинения.

Замыслом и названием «Песнопения» обязаны выходу в свет первого в послереволюционной Грузии сборника церковных песнопений. Его составил композитор и фольклорист Кахи Росебашвили, записавший в 1966 году от певчего Артема Эркомаишвили (деда Анзора Эркомаишвили) песнопения в имеретино-гурийском ладу. Певчему пришлось напеть все три голоса, потому что кроме него эту уникальную музыку уже никто не помнил. Г. Канчели сначала услышал запись, а когда в 1968 году вышли расшифровки, играл их на рояле, вслушиваясь в причудливые сочетания диссонансов. Однако музыка, написанная им под впечатлением от имеретино-гурийских песнопений, как и следовало ожидать, совсем непохожа на «оригинал».